Сходила на выставку «Русский Китай» в Музее Востока, ту, где вещи из коллекции Александра Васильева. Тема – русская эмиграция в Харбине и Шанхае после революции. Мой прадед жил в Харбине какое-то время; часть родни потом оказалась в Австралии, а часть – в том числе мой дед – здесь. Годы и отчуждение стерли имена, лица, подробности; я даже по именам не знаю ни тех, кто живет в Австралии, ни тех, кто оставался в Харбине. И это очень жаль. Поэтому чувство было странное: как будто это что-то родное, это ведь история моей семьи, и – чужое в то же время, малознакомое, для меня безымянное.
Китайские платья и халаты начала века, вазы, вещицы. Сценические костюмы балерины-эмигрантки Лариссы Андерсен (вот они как раз из коллекции Васильева). Документы эмигрантов: виды на жительство с китайскими печатями, аттестаты об окончании русской гимназии в Харбине, ещё какие-то бумаги (и пояснение: «документы эмигрантов, вернувшихся в СССР и репрессированных»). Снова платья начала века: французских домов моды, но вдохновленные Китаем; веера, пудреницы – то есть сумочки для пудры, на шнурке. Рядом – «кокаинница», так и было в аннотации написано. Я так и не поняла, какая из маленьких штучек на витрине – она, да это и неважно; вспомнилось, что ведь и правда, кокаин в начале века продавался в аптеках. Вертинский-Пьеро на открытке. Вазы Лалик, ещё работы Рене Лалика, удивительные.
(Кстати, на выставке показывали передачу, где о русских эмигрантах в Китае рассказывал сам Васильев. И он очень интересно ставил ударение: "в Харбин_е", на последний слог. Это было странно. Надо узнать, почему так).
Дома я заварила пу эр, и почему-то захотелось пить его с молоком и сахаром, хотя обычно пью без того и без другого. «Русский Китай» – и пу эр с сахаром, забеленный молоком. Смешно.
Потом, стосковавшись по умной беседе, смотрела «Школу злословия»; повезло, нашла выпуск с Камой Гинкасом и Генриеттой Яновской. Они великолепные, слушать – удовольствие, не могу не поделиться.
Услышала про «Роберто Зукко», про Сигарева, снова про «новую драму», снова про Клавдиева; потом пошла, конечно, всё это качать и читать.
Что хочется сказать. Я вслед за Генриеттой Яновской не понимаю, что в новой драме такого уж нового. Буду, конечно, читать ещё, и этих других; но… тут сплошные «но». Но – простите, кажется, я старовата для этой вашей новой драмы. Клавдиев мне не понравился совершенно. И дело не в мате через слово, не в чернухе, не в кровище, не в реалистичности грязных оскорблений – всё это почти ерунда. Если бы, ах, если бы в этом было все дело. Как будто нарочно для сравнения, сразу перед «Собирателем пуль» я прочла «Роберто Зукко» Кольтеса (потому что про эту пьесу рассказывал Гинкас). Так вот, у Кольтеса все вроде бы то же самое: тот же люмпен – главный герой, та же кровища, та же свирепая грубость всех со всеми, а нежность нужна как будто для того, чтобы тут же её при зрителях растоптать. Герой – душой так же черен, как и герой Клавдиева. Но от «Роберто Зукко» не тошнит. То есть не только не тошнит – а в ней, в этой пьесе, есть что-то такое, что делает лучше. И оно не в герое. Оно, я думаю, в авторском взгляде, в том, как эта вещь сделана. Кольтес описывает своего героя-убийцу не гневно и не сочувственно, а как будто желая что-то понять. И – спасибо ему большое – всё-таки разрешает добру быть.
Клавдиев – не разрешает. В мире его пьесы задыхаешься от смрада и гробовой тесноты. Он топит читателя в крови и нечистотах. Он, автор, в своем мире – запретил добру быть. Есть у героя, правда, сентиментальная любовь к маме, но это так напоминает уголовную романтику, что становится неловко. В этом мире нет умных, сильных и добрых людей. Вообще нет – собственно людей. И это страшно; вспоминается Сведенборг с его описаниями ада. Конечно, каждый автор вправе создавать именно свой, и никакой другой, художественный мир; ну, а я как читатель имею полное право, как говорил Жванецкий: «Не нравится – отойдите. Не стойте в этом во всем».
You are viewing
xild's journal